С праздником, православные! фотография: ©Нибиру

Линк

Снова повисла пауза, потом он сказал:
— А несколько лет назад произошло нечто еще более примечательное и не такое печальное. В Санта-Монике я зашел в зоомагазин к поисках котенка. Там было, наверное, штук двадцать или тридцать котят всех мастей. У меня глаза разбежались, а продавщица указала на одного из них и сказала: «А вот этому действительно нужна помощь».
Я посмотрел на кота: он выглядел так, будто его постирали в стиральной машине и отжали в центрифуге. Я спросил: «Что с ним случилось?» А она сказала: «Этот котенок принадлежал человеку, который его бил, поэтому он всех боится».
Я заглянул котенку в глаза и сказал: «Его-то я и возьму».
Я поднял кота — он страшно испугался — и отнес его к себе домой. Дома выпустил, и он сразу бросился вниз по лестнице, спрятался в подвал и ни за что не хотел выходить.
Больше месяца я носил в подвал еду и молоко, пока наконец постепенно не выманил его оттуда. После этого мы стали друзья не разлей вода.
Совсем разные истории, правда?
— Да уж, — сказала она.

шаллом!

liveinternet

«В эту ночь, под сводами паба, смотревшего на реку, был создан наш
авторский питомник: целый выводок разнообразных и оригинальных талантов.
Среди них был, например, Норман Блад: по мере работы, он все больше и больше
виделся нам этаким потеющим крепышом за сорок, явно начинающим лысеть — при
этом несколько неряшливо написанные детективные рассказы Блада о трущобах
Лондона и Лос-Анджелеса позволяли предположить, что в прошлом он был парень
хоть куда. Он явно отличался от любителя свежего воздуха, спортивного и
поджарого Миллингама О'Труби. Имя последнего было подсказано нам концовкой
одного из ранних и едва ли не лучших рассказов Блада, «Плачущая горилла» -
заключительные строки так и врезались в память: «Он не ведал жалости. Но и
закону неведома жалость, - инспектор Миллингам сказал, как отрубил.»
Миллингам О'Труби явно всласть попутешествовал. Судя по всему, это был
мужчина с сединой на висках, писавший о приключениях в далекой экзотической
Бессарабии, - приключениях, которые заставляли учащенно биться даже сердца
их истинных сочинителей, когда они придумывали рассказ «Вертел барона» («В
любой пустыне есть уголки, людям совершенно неведомые. Небольшой отряд
бесстрашных легионеров пробивался в неведомое, упрямо шагая навстречу
ужасному пустынному ветру, который зовут муэдзином, - ветру, что швыряет
песок вам прямо в лицо…») Однако О'Труби было далеко до жестковатого
очарования Питера Итона, этого купающегося в славе писателя-дилетанта,
явившегося в литературу прямиком из мира элитарных клубов: Питера Итона с
его тоненькой, волосок к волоску, полосочкой усов, плащом на красной
шелковой подкладке и талантом подать любовную историю в антураже
приключений, игорных домов и шпионских страстей («Быстрым шагом он прошел
через бар клуба «Марокко»: воротник дорогой рубашки от Кардена расстегнут,
на шее небрежно повязан шелковый платок. Он вошел в игорный зал в тот самый
миг, когда Коринна оторвала взгляд от рулетки — и глаза их встретились».)»

«Господин фон Пазенов всегда питал страсть к почте, и поэтому в глаза не
бросалось то, что страсть эта, возможно, даже возросла. Маршрут утренней
прогулки верхом или пешком он теперь выбирал таким образом, чтобы встретить
почтальона, тут уже оказывалось, что он больше не вешает маленький ключ от
сумки на рога косули, а прячет его у себя, чтобы можно было открыть сумку
прямо среди чистого поля. Там он спешно просматривал письма, но клал их
обратно в сумку, чтобы не нарушать домашний ритуал. Как-то утром, добравшись
до самой почты, где почтальон прислонился к окошку и в ожидании коротал
время, выждав, пока на потертом столе освободят почтовый мешок от его
содержимого, он вместе с почтмейстером просмотрел и разложил письма. Когда
почтальон рассказал об этом примечательном случае в имении, то дворовая
девка Агнес, известная своим острым языком, высказалась: «Ну, теперь он уже
начинает не доверять и самому себе». Конечно, это была глупая болтовня, а ту
непоколебимость, с которой Агнес больше, чем все остальные, обвиняла
владельца имения в смерти собственного сына, можно было объяснить той старой
злостью, которую она затаила на долгие годы с тех еще пор, когда молодой и
статной девушкой подвергалась из-за своих писем постоянным насмешкам со
стороны старика.»